Миссис Харрис моргнула, будто слова Дэниела ударили её током.
— Простите? — её голос дрогнул, но быстро натянулся, как мокрая верёвка. — Я не совсем понимаю…
— Собирай. Свои. Вещи. — каждое слово падало, как камень в воду.
Она выпрямилась, холодная, сжав губы в нитку.
— Я делала всё, как вы просили. В доме порядок, мальчик — ухожен, питание сбалансированное, даже счета за электричество…
— Я не просил, чтобы вы ломали моего сына. — Голос Дэниела был тихим, но за ним стоял шторм.
Эли прижался к его ноге. Маленькие пальцы цеплялись за ткань, как за якорь.
— Папа… я правда не хотел…
Дэниел провёл ладонью по его мокрым волосам.
— Всё хорошо, дружище. Больше ничего не надо делать.
Он обернулся к женщине:
— У вас десять минут.
Пока она собирала вещи в прихожей, дом звучал непривычно — каждая капля дождя снаружи отзывалась в стенах. Эли сидел на диване, обхватив колени. На его коже — следы чистоты, доведённой до боли.
— Папа, — шепнул он, — я хотел, чтобы она меня любила.
Дэниел присел перед ним.
— Любовь — не то, что нужно заслужить. Это то, что тебе дают просто так. Понимаешь?
Мальчик кивнул, но глаза оставались настороженными, как у зверька, привыкшего к громким звукам.
Когда хлопнула входная дверь, Дэниел вздрогнул.
Тишина. Только шорох дождя по стеклу.
Он собрал ведро, губку, перчатки — всё выбросил в мусорный контейнер у дома. Хотел, чтобы запах чистящих средств ушёл, но он въелся в стены.
Этой ночью Эли спал рядом с ним. Маленькая ладонь лежала на его груди, будто проверяла, здесь ли он.
На следующий день Дэниел позвонил агентству.
— Миссис Харрис больше не работает у нас, — сказал мужчина с безжизненным голосом. — Она уволилась две недели назад.
— Что? — Дэниел застыл. — Как это — уволилась? Она была у меня вчера.
— Это невозможно, сэр. Она удалила все контакты. Мы даже пытались связаться с ней из-за жалобы от другого клиента, но… — пауза. — Она исчезла.
Вечером пришло письмо.
Без адреса отправителя, только короткая записка, напечатанная на старом машинописном шрифте:
«Вы должны были быть внимательнее, мистер Брукс. Ваш дом больше не ваш».
Дэниел перечитал трижды. Сначала подумал, что это чья-то шутка. Но на кухне горел свет, который он точно не включал.
На полу лежал пластиковый солдатик. Игрушка Эли. Только у него никогда не было зелёных.
Он поднял его, и внизу под ножкой увидел выцарапанное: «H».
На следующее утро он отвёз сына к соседке — миссис Крамер, пожилой женщине с мягкими глазами и кошками, пахнущей пирогами.
— На пару часов, ладно? Мне нужно разобраться с некоторыми вещами.
Эли кивнул, но спросил:
— Папа, а миссис Харрис вернётся?
— Нет, — твёрдо сказал он. — Больше никто не вернётся без моего разрешения.
Дома он проверил камеры. Ничего. Записи были чистыми. Слишком чистыми. Как будто кто-то стёр не просто видео, а саму память устройства.
В папке на ноутбуке с надписью “House_Security” появилась новая подпапка — “ELI”.
Он кликнул.
Видео.
Дата — сегодняшняя.
В кадре — детская комната. Эли сидит на кровати, качается, и говорит шёпотом:
— Я устал, миссис Харрис. Можно я спать?
Дэниел почувствовал, как кровь отхлынула от лица.
Он метнулся к детской — пуста. Подушка смята, окно приоткрыто.
Телефон дрожал в руке. Он набрал миссис Крамер — без ответа.
Внизу завыла сирена машины, но звук был странный — не полицейский, а… сигнализация.
Он выскочил на улицу. Машины миссис Крамер не было.
На асфальте — детская звёздочка-печенье, впитавшая дождь.
Через три часа его нашли полицейские.
Эли сидел на заднем сиденье автомобиля миссис Крамер, завернутый в плед, целый, но дрожал.
Женщины нигде не было. В бардачке — только фото. Старое, выцветшее. На нём — молодая миссис Харрис. И ребёнок. Мальчик лет шести, до боли похожий на Эли.
На обороте чернилами:
«Если бы вы спасли моего».
Следующие дни стали расплывчатыми, как сон после тревоги.
Полиция искала её, но ни одного следа. Ни банковских транзакций, ни звонков, ни следов ДНК. Словно она стерла себя из мира.
Дэниел не спал ночами.
Каждый раз, когда закрывал глаза, слышал этот шёпот: «Пожалуйста, я устал…»
Через месяц пришло новое письмо. Внутри — фотография его дома, снятая с улицы. В окне кухни — силуэт женщины. На обороте — короткая фраза:
«Он теперь мой сын».
Полиция усилила охрану. Но камеры снова начали глючить. Иногда на мониторе мелькал силуэт у двери, иногда детская песня, будто из старого радио, — та, что Клэр пела Эли перед сном.
Однажды ночью Дэниел проснулся от лёгкого звука.
Из кухни тянуло лимоном.
Он встал. Пошёл по коридору.
На полу — мокрые следы маленьких ног, ведущие к двери.
Эли стоял там, в пижаме, босиком, с ведром в руке.
— Папа, — сказал он. — Я помог. Она сказала, что мы должны держать дом в чистоте, чтобы ты не ушёл.
— Кто сказал?
Мальчик улыбнулся.
— Миссис Харрис. Она здесь.
Он указал на окно.
Дэниел резко обернулся.
На стекле, снаружи, в свете фонаря отпечаталась ладонь — маленькая, детская. Рядом — вторая, женская, чуть больше. И они медленно исчезали под дождём.
Полиция так и не нашла миссис Харрис.
Камеры больше не фиксировали ничего.
Но каждый вечер, в 9:03, когда Эли засыпал, дом наполнялся запахом лимона.
И где-то вдалеке, тихо, как дождь по крыше, звучал шёпот:
— Длинными мазками, Эли. Если хочешь шоу позже — закончи кухню как следует.
А однажды утром, когда Дэниел проснулся, Эли уже не было.
На столе стояла чашка горячего шоколада.
И бумажная звёздочка из печенья.
На ней — аккуратные детские буквы:
«Я пошёл помогать маме».